взлом
   

News:
здесь самое интерестно Астрид Линдгрен. Эмиль из Леннеберги Л. Брауде, и Е. Паклина, перевод 1986 Изд. "Азбука", Санкт-Петербург, 1997 г. Эмиль из Леннерберги Новые проделки Эмиля из Леннерберги! Жив еще Эмиль из Леннеберги! Иди и Эмиль из Леннерберги* ЭМИЛЬ ИЗ ЛЕННЕБЕРГИ *

  • рассказы
  • Дженни Дэйл Красный, как огонь Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • СУББОТА, 18 ДЕКАБРЯ Как Эмиль совершил великий подвиг и все его проделки были прощены и забыты, а вся Леннеберга ликовала Приближалось Рождество. Однажды вечером все жители Каттхульта сидели на кухне и занимались каждый своим делом. Мама Эмиля пряла, папа сапож- ничал, Лина чесала шерсть на кардах, Альфред с Эмилем строгали зубья для граблей, а маленькая Ида упрямо пыталась вовлечь Лину в веселую игру и щекотала ее, мешая работать. - Играть-то в эту игру надо с тем, кто боится щекотки, - говорила Ида. И она была права, так как Лина в самом деле боялась щекотки. Ида тихонько подбиралась к Лине, читая стишок, под который шла игра: Дорогие мама с папой, Дайте мне муки и соли, Заколю я поросенка, Он визжать начнет от боли. При слове "визжать" Ида указательным пальчиком тыкала Лину, а Лина, к превеликому удовольствию девочки, всякий раз взвизгивала и хохотала. Слова "заколю я поросенка", вероятно, навели папу Эмиля на ужасную мысль, и он внезапно изрек: - Да, теперь уж и Рождество близко, пора, Эмиль, заколоть твоего по- росенка. Эмиль выронил ножик и во все глаза уставился на отца. - Заколоть Заморыша! Не бывать этому! - сказал он. - Ведь Заморыш мой поросенок, мой поросенок, который дал обет трезвости! Ты что, забыл? Конечно, папа ничего не забыл. Но он сказал, что никто во всем Смо- ланде никогда не слыхивал про поросенка, который служил бы для забавы. А Эмиль хоть и маленький, но уже настоящий крестьянин и знает, что как только поросенок подрастает, его закалывают, для того поросят и держат! - Разве ты этого не знаешь? - спросил папа. Конечно, Эмиль это знал и сперва не нашелся, что ответить, но потом ему в голову пришла прекрасная мысль: - А некоторых боровов оставляют в живых на развод. Заморыша я и опре- делил в такие боровы. Эмиль знал то, чего, может быть, не знаешь ты. А именно: боров-произ- водитель - это такой поросенок, который станет, когда вырастет, папой целой уймы маленьких поросят. "Такое занятие будет спасением для Заморы- ша", - подумал Эмиль. Ведь этот мальчик был совсем не глуп! - Уж я наверняка смогу раздобыть какую-нибудь маленькую свинушку для Заморыша, - объяснил Эмиль отцу. - И тогда вокруг Заморыша и этой сви- нушки будут кишмя кишеть поросятки - так я считаю. - Да, это хорошо, - сказал папа. - Но тогда предстоящее Рождество в Каттхульте будет постное. Ни окорока, ни пальтов, ничегошеньки! - Дайте соль мне и муку, Пальт я быстренько сварю, - сказала маленькая Ида. - Заткнись с твоими пальтами! - рявкнул Эмиль, потому что он знал: для пальтов нужны не только мука с солью, но и поросячья кровь. Только не кровь Заморыша! Пока Эмиль жив, этому не бывать! Некоторое время в кухне стояла тишина, зловещая тишина. Но внезапно Альфред помянул черта. Он обрезал большой палец острым ножом, и из пальца потекла кровь. - Оттого, что ты ругаешься, легче не станет, - строго сказал папа. - И я не хочу слышать ругательства в своем доме. Мама Эмиля достала чистую полотняную тряпицу и перевязала Альфреду палец. И он снова стал строгать зубья для граблей. Это было славное зим- нее занятие: все грабли проверяли и сломанные зубья заменяли новыми. Так что, когда наступала весна, все грабли были в порядке. - Так... значит, нынче в Каттхульте будет постное Рождество, - повто- рил папа Эмиля, сумрачно глядя перед собой. Эмиль долго не спал в тот вечер, а наутро разбил копилку и взял из своих денег тридцать пять крон. Потом он запряг Лукаса в старые роз- вальни и поехал в Бастефаль, где в изобилии водились свиньи. Домой он вернулся с великолепным поросенком, которого стащил в свинарник к Замо- рышу. Потом он пошел к отцу. - Теперь в свинарнике два поросенка, - сказал он. - Можешь заколоть одного, но смотри не ошибись! Грудь Эмиля распирала ярость, которая иногда находила на него, и он даже забыл о том, что говорит с отцом. Ведь ужасно было купить жизнь За- морышу, убив другого несчастного поросенка. Но лучшего выхода Эмиль не видел. Иначе отец, который не признавал, что поросенок может быть для забавы, не оставит Заморыша в покое. Два дня Эмиль не заглядывал в свинарник, предоставив Лине носить корм обоим поросятам. На третий день он проснулся в кромешной тьме, услыхав страшный поросячий визг. Поросенок визжал громко и пронзительно, будто под ножом, потом внезапно наступила тишина. Эмиль подышал на заиндевевшее стекло, так что образовался глазок, и стал смотреть во двор. Он увидел, что возле свинарника горит фонарь и движутся тени. Он понял, что поросенок уже мертв, а Лина собирает кровь. Потом Альфред с папой ошпарят поросенка кипятком и, сбрив щетину, разде- лают тушу. Затем явится Креса-Майя, и вместе с Линой они будут мыть и полоскать в прачечной поросячьи кишки. Конец бастефальскому поросенку, которого купил Эмиль! - Вот тебе и "заколю я поросенка, он визжать начнет от боли... ", - пробормотал Эмиль. Он снова забрался в кровать и долго плакал. Но так уж устроен человек, что он забывает свои огорчения, - таков был и Эмиль. Сидя в полдень в свинарнике и почесывая Заморыша, Эмиль за- думчиво сказал: - Ты жив. Заморыш! Вот как устроено на свете. Ну, да ты жив! Эмиль хотел забыть бастефальского поросенка. И когда на другой день Креса-Майя с Линой сидели на кухне и без устали резали сало для засола, мама Эмиля размешивала колбасный фарш, варила пальты, хлопотала над рож- дественским окороком и укладывала его в особый рассол, Лина пела "Веет хладом, хладом веет с моря...", а Креса-Майя рассказывала о том, что на пасторском чердаке водятся привидения без головы, Эмиль уже блаженство- вал. Он больше не думал о бастефальском поросенке, а только о том, что скоро Рождество, и о том, как хорошо, что наконец-то выпал снег. - Вьется, сыплет белый снег, все дорожки заметая, - сказала маленькая Ида, потому что так говорят в Смоланде, когда разыгрывается пурга. А снег в самом деле шел. День клонился к вечеру, снегопад усиливался, потом задул ветер, и поднялась такая метель, что, выглянув за дверь, с трудом можно было разглядеть скотный двор. - Похоже, быть буре, - сказала КресаМайя, - как я домой-то попаду? - Останешься ночевать, - успокоила ее мама Эмиля. - Можешь спать вместе с Линой в кухне на диване. - Да, но будь добра, лежи тихонько, как дохлый поросенок, потому что я боюсь щекотки, - попросила Лина старушку. За ужином Альфред пожаловался на свой палец. - Болит! - сказал он. Мама Эмиля размотала тряпицу, желая посмотреть, что с пальцем и поче- му он не зажил. Зрелище, которое представилось ее глазам, было не из отрадных: рана не затянулась, палец покраснел, нагноился и распух. А от пальца к за- пястью шли короткие красные полоски. У Кресы-Майи загорелись глаза. - Заражение крови, - сказала она. - Опасное дело. Мама Эмиля наложила на руку Альфреда повязку, смоченную раствором су- лемы. - Если до утра не станет легче, лучше тебе съездить к доктору в Мари- аннелунд, - сказала она. Никто не припомнит такого снегопада и такой бури, какая бушевала в ту ночь над Смоландом. И когда наутро обитатели Каттхульта проснулись, весь хутор, казалось, утопал в огромном мягком белом сугробе. А буря не ути- хала. Шел снег и дул ветер, так что на двор носа было не высунуть; в трубе завывала вьюга: "У-у, у-у!" Никто никогда ничего подобного не ви- дывал и не слыхивал! - Придется Альфреду целый день разгребать снег, - сказала Лина. - А может, и не надо этого делать - все равно зря. Но Альфред не убирал снег в тот день. Его место за столом пустовало, и о нем не было ни слуху ни духу. Эмиль забеспокоился. Надев кепчонку и теплое сермяжное пальтишко, он собрался выйти. Мальчик разгреб снег у кухонных дверей и быстро проложил себе дорогу к людской, которая находи- лась бок о бок со столярной. Лина увидела Эмиля через кухонное окно и приветливо кивнула головой. - Хорошо, Эмиль, ты сделал, что расчистил дорожку, - сказала она. - Теперь можешь быстро добежать до столярки. Ведь никто не знает, когда тебе снова придется там сидеть. Глупая Лина, она не понимала, что Эмиль пробирался к Альфреду! В людской было холодно, когда туда вошел Эмиль: Альфред не затопил печь. Он лежал на своем деревянном диване и не хотел вставать. Есть он тоже не хотел. Он сказал, что вроде не голоден. Тут Эмиль еще больше за- беспокоился. Уж если Альфред не хочет есть, значит, стряслось что-то серьезное. Эмиль принес дрова и затопил печь, а потом побежал за мамой. Она тут же пришла; собственно говоря, пришли все - и папа, и Лина, и КресаМайя, и маленькая Ида, потому что теперь все всполошились. Бедный Альфред, он лежал и моргал глазами. Он был горячий, как печка, и все равно его знобило. Красные полосы на руке продвинулись далеко, почти к плечу, - страшно было смотреть. Креса-Майя озабоченно покачала головой: - Как дойдут они до сердца, эти полоски, тогда конец, тогда он пом- рет. - Тише, - приказала мама Эмиля, но не такто легко было утихомирить Кресу-Майю. Она знала по меньшей мере полдюжины людей в одном только Леннебергском приходе, которые умерли от заражения крови, и добросовест- но их перечислила. - Но это вовсе не значит, что мы должны сидеть сложа руки, - добавила она. Она думала, что Альфреду полегчает, если взять клок его волос и лос- кут рубашки и зарыть их в полночь к северу от дома, а потом прочитать какое-нибудь хорошее заклинание. Она знала только одно: - Тьфу и еще раз тьфу, пришло от сатаны - к сатане и уйди, да будет так, тьфу и еще раз тьфу! Но папа Эмиля сказал, что вполне достаточно того заклинания, вернее, ругательства, которое произнес Альфред, когда порезал большой палец. И если Кресе-Майе нужно что-нибудь зарыть к северу от дома в такую погоду, среди ночи, то пусть она делает это сама. Креса-Майя зловеще покачала головой: - Да уж будь что будет, ох-ох-ох! Эмиль пришел в бешенство: - Что это за бабье хныканье! Альфред скоро поправится, понятно тебе? Тут Креса-Майя пошла на попятный: - Ну да, миленький Эмиль, он поправится, конечно, поправится! - И она похлопала Альфреда по плечу, громогласно подтвердив: - Конечно, ты поп- равишься, Альфред, уж я-то знаю! - Но тут же, взглянув на дверь людской, она пробормотала про себя: - Хотя непонятно, как они смогут протащить гроб через такую узкую дверь! Услыхав это, Эмиль заплакал. В страхе он схватил отца за рукав пальто: - Мы должны отвезти Альфреда к доктору в Марианнелунд, как сказала мама. Тут мама и папа Эмиля как-то странно поглядели друг на друга. Они знали, что в такой день ни за что на свете нельзя было попасть в Мариан- нелунд. Они были совершенно беспомощны, но признаться в этом Эмилю, да еще когда он стоял рядом с ними такой убитый, было тяжело. Ведь и папе с мамой очень хотелось помочь Альфреду, да только они не знали как. И что ответить Эмилю, они тоже не знали. Папа, не вымолвив ни слова, вышел из людской. Но Эмиль не сдавался. Куда бы ни шел отец, он следовал за ним по пятам: плакал, просил, кричал, грозил, а потом принялся дерзить. Он просто ума лишился! И подумать только, отец не сердился, а лишь тихо го- ворил: - Ничего не выйдет, Эмиль, ты же знаешь, что ничего не выйдет! Лина ревела на кухне во весь голос, причитая: - А я-то думала, что к весне мы поженимся, а теперь прости-прощай свадьба, помрет теперь мой Альфред! И останусь я век вековать с четырьмя простынями и целой дюжиной полотенец, да, хорошенькое дело! Эмиль наконец понял, что помощи ждать неоткуда. Тогда он пошел назад в людскую. Он просидел с Альфредом целый день - это был самый длинный день в жизни Эмиля. Альфред лежал в забытьи. Только иногда он поднимал веки и говорил: - А ты тут, Эмиль! Эмиль смотрел, как за окошком бушует метель, и ненавидел ее так горя- чо, что его ненависть могла бы растопить снега во всей Леннеберге и во всем Смоланде. "Видно, засыплет снегом весь белый свет", - думал Эмиль, поскольку снег все падал и падал. Зимние дни коротки, хотя тому, кто так ждет, как ждал Эмиль, они ка- жутся длинными. Незаметно начало смеркаться, а потом и совсем стемнело. - А ты тут, Эмиль! - снова сказал Альфред, но ему все труднее было говорить. Мама Эмиля принесла мясной суп и заставила Эмиля поесть. Она пыталась накормить и Альфреда, но он не хотел есть. Вздохнув, мама ушла. Поздним вечером пришла Лина с наказом от мамы: Эмилю пора ложиться спать. И как только такое могло прийти людям в голову! - Я буду спать на полу рядом с Альфредом, - заявил Эмиль. Так он и сделал. Он приволок себе старый матрас и лошадиную попону - больше ему ничего было не нужно. Он вообще не мог спать. Он лежал без сна и смотрел, как угли опадают в печи, слушал, как тикает будильник и как порывисто дышит, а порой и стонет Альфред. Видимо, время от времени Эмиль впадал в дремо- ту, но всякий раз, вздрогнув, просыпался. Горе жгло его душу. Проходила ночь, и он все острее чувствовал, как все скверно, а скоро будет уже слишком поздно, на веки вечные поздно - изменить что-либо будет уже нельзя. И вот, когда часы показывали четыре утра, Эмиль понял, что ему надо делать. Он отвезет Альфреда к доктору в Марианнелунд, или пусть и он сам, и Альфред погибнут в дороге. "Нечего тебе лежать тут в постели и умирать, Альфред, нечего! Он не произнес эти слова вслух, он только подумал. Но как он это по- думал! И тут же принялся за дело. Главное - уехать прежде, чем кто-ни- будь проснется и помешает ему. В запасе у него был час времени до того, как Лина поднимется доить коров. За этот час все и надо провернуть! Никто не знает, как тяжело было Эмилю в тот час и как он надрывался. Надо было выкатить из сарая сани, вывести из конюшни и запрячь Лукаса. Альфреда надо было вытащить из кровати и отвести к саням. Последнее было самым трудным. Бедный Альфред ковылял, тяжело навалившись на Эмиля. А когда ему наконец удалось добрести до саней, он упал как подкошенный на разостланные овчины и лежал, не подавая никаких признаков жизни. Эмиль укутал Альфреда так, что торчал только кончик его носа, сам уселся на козлы, натянул вожжи и стал понукать Лукаса: пора было тро- гаться в путь. Но Лукас повернул голову и недоверчиво взглянул на Эмиля. Ведь это же неслыханно глупая выдумка - пуститься в путь в такую метель, неужто Эмиль этого не понимает? - Теперь решаю я, - сказал Эмиль, - а потом все будет зависеть от те- бя, Лукас! В кухне зажегся свет - значит, Лина уже встала. Еще минута - и будет поздно. Но Эмиль с лошадью и санями все же незаметно миновал хуторские ворота и сквозь снег и ветер выехал на проселочную дорогу. Ой, как бушевала буря! Снег облеплял уши и забивал глаза, так что Эмиль ничего не видел, а ему хотелось по крайней мере различать дорогу. Он вытирал лицо рукавицей, но по-прежнему не видел дороги, хотя к саням были прикреплены два фонаря. Дороги вообще не было, был только снег. Но Лукас много раз бывал в Марианнелунде. И может, в глубине своей лошади- ной памяти он примерно знал, куда ехать. Лукас был жилист и вынослив - с таким конем в самом деле можно было пускаться в путь и в метель. Шаг за шагом тащил он сани через сугробы. Ехали они медленно, иногда чуть не опрокидывались, когда сани натыкались на какуюнибудь преграду, но все же мало-помалу продвигались все ближе и ближе к Марианнелунду. Частенько Эмилю приходилось соскакивать на дорогу и разгребать снег. Эмиль был сильный, словно маленький бычок, и в ту ночь он убирал снег с таким рвением, что никогда этого не забудет. - Становишься сильным, если это необходимо, - объяснял он Лукасу. И в самом деле Эмиль стал сильнее, и первые полмили [17] дело спори- лось, но потом стало трудно, да, потом стало ужасно трудно. Эмиль устал, лопата казалась страшно тяжелой, и он не мог больше как следует разгре- бать снег. Он закоченел, в сапоги его набился снег, пальцы ныли от холо- да, да и уши тоже, несмотря на шерстяную шаль, которую он повязал поверх кепчонки, чтобы не отморозить уши. Все это было в самом деле невыносимо, и постепенно мужество стало ему изменять. Подумать только, а что, если папа был прав, когда сказал: "Ничего не выйдет, Эмиль, ты же знаешь, что ничего не выйдет! " Лукас тоже утратил силы и весь свой пыл. Все труднее и труднее стано- вилось ему вытаскивать сани, когда они застревали. А под конец случилось то, чего все время боялся Эмиль. Сани внезапно рухнули вниз, и Эмиль по- нял, что они очутились в канаве. Они и в самом деле очутились в канаве. Да там и застряли. И как Лукас ни надрывался, как ни тянул сани и как ни тянул и ни толкал их Эмиль - у него даже кровь пошла из носа, - ничего не помогло: сани как стали, так и остались стоять. Тут Эмилем овладела такая ярость, он так разозлился и на снег, и на сани, и на канаву, и на все, вместе взятое, будто лишился рассудка. Он поднял вой, похожий, должно быть, на вой первобытного человека. Лукас испугался, Альфред, быть может, тоже, но в нем не было заметно никаких признаков жизни. Внезапно Эмилю стало страшно. - Ты жив еще, Альфред? - боязливо спросил он. - Не-ет, я, верно, уже умер, - хриплым, странным и каким-то страшным, не своим голосом ответил Альфред. Тут вся злость в Эмиле прошла, и осталось только горе. Он почувстовал себя таким одиноким! Хотя там, в санях, и лежал Альфред, мальчик был совсем один, и некому было ему помочь. Эмиль не знал, что ему теперь де- лать. Охотнее всего он лег бы в снег и заснул, чтобы ничего больше не видеть. Неподалеку у дороги стояла усадьба, которую Эмиль называл "Блины". И вдруг он увидел, что на скотном дворе светится огонек. В душе у него за- теплилась маленькая надежда. - Я схожу за помощью, Альфред, - сказал он. Альфред не ответил, и Эмиль пошел. Он пробивался сквозь глубокие суг- робы, и когда ввалился на скотный двор, то походил на снежную бабу. На скотном дворе был сам хозяин "Блинов". И он очень удивился, увидев в дверях мальчишку из Каттхульта, засыпанного снегом, залитого кровью, капавшей из носа, и слезами. Да, Эмиль плакал, он не мог удержаться, он знал, какого труда ему будет стоить заставить хозяина "Блинов" выйти в метель на дорогу. Он был строптив, этот "блинопек", но все-таки понял: помочь Эмилю необходимо - и отправился с лошадью, веревкой, разными инструментами и вытащил сани из канавы, хотя все время что-то злобно бормотал про себя. Будь у хозяина "Блинов" хоть капля совести, он, наверно, помог бы Эмилю добраться до Марианнелунда, но он этого не сделал. Эмилю с Лукасом пришлось одним продолжать свой тяжкий путь сквозь сугробы. Оба устали и двигались все медленнее и медленнее. И вот настал миг, когда Эмилю приш- лось сдаться. Силы оставили его. Он не мог даже приподнять лопату. - Не могу больше, Альфред, - сказал он и заплакал. До Марианнелунда оставалось лишь несколько километров, и глупо было сдаваться, когда они уже почти достигли цели. Альфред не издал ни звука. "Наверное, умер", - подумал Эмиль. Лукас стоял склонив голову - казалось, будто ему стало стыдно. Даже и он ниче- го больше не мог сделать. Эмиль сел на облучок, да так и остался сидеть. Он тихо плакал, его засыпало снегом, а он не шевелился. Конец всему, и пусть метет сколько угодно, ему теперь все равно. Он дремал, ему хотелось спать. Сидя на облучке и не обращая внимания на покрывавшую его пелену снега, он погружался в сладкий сон. ...Кругом уже не было никакого снега и никакой зимы. Стояло лето. Они с Альфредом спустились вниз к хуторскому озеру - купаться. Альфред хотел научить Эмиля плавать. Смешной Альфред, разве он не знает, что Эмиль уже умеет плавать? Ведь Альфред сам научил его многомного лет тому назад, неужели он забыл? И Эмиль показал ему, как хорошо он умеет плавать! А потом они вместе плавали, плавали без конца и заплывали все дальше в глубь озера. В воде было так чудесно, и Эмиль сказал: "Мы - вдвоем, только мы с тобой! Ты и я, Альфред!" И он ждал, что Альфред, как обычно, ответит ему: "Да, мы - вдвоем, только мы с тобой! Ты и я, Эмиль!" Но вместо этого послышался звон колокольчиков. Нет, он явно ослышался. Ка- кой может быть звон колокольчиков, когда купаешься! С трудом разомкнув глаза, Эмиль вырвался из своего сна. И тут он уви- дел снегоочиститель! Сквозь пургу шел снегоочиститель, да, конечно, из Марианнелунда шел снегоочиститель! А тот, кто вел машину, во все глаза смотрел на Эмиля, словно увидел привидение, а не засыпанного с ног до головы снегом мальчишку из Каттхульта, что в Леннеберге. - А что, дорога расчищена до самого Марианнелунда? - живо спросил Эмиль. - Да, - ответил тот, кто вел машину. - Успеешь, если поторопишься. Через полчаса будет та же беда! Но и полчаса было Эмилю достаточно. Приемная доктора была битком набита людьми, когда туда ворвался Эмиль. Доктор как раз высунул голову из кабинета, чтобы вызвать на прием очередного больного. Но тут Эмиль заорал так, что все подскочили: - В санях во дворе Альфред! Он помирает! Доктор не заставил себя ждать. Он позвал двоих стариков, из тех, кто сидел в приемной, - они внесли Альфреда в дом и положили на операционный стол. Бросив быстрый взгляд на Альфреда, доктор закричал больным: - Ступайте все по домам! Тут дело серьезное! Эмиль рассчитывал, что Альфред поправится почти в ту же самую секун- ду, когда явится к доктору, но, увидев, что доктор покачал головой при- мерно так же, как Креса-Майя, он испугался. Подумать только, а что, если уже поздно, что, если нет средства вылечить Альфреда? Стоило Эмилю поду- мать об этом, как ему стало невыносимо больно, и, сдерживая рыдания, он пообещал доктору: - Я отдам тебе свою лошадь, если вылечишь его... и поросенка, только вылечи! Как думаешь, что-нибудь получится? Доктор долго смотрел на Эмиля. - Сделаю что смогу, но я ничего не обещаю! Альфред лежал на столе, не подавая никаких признаков жизни. Но вне- запно он открыл глаза и смущенно взглянул на Эмиля. - А ты тут, Эмиль! - сказал он. - Да, Эмиль тут, - подтвердил доктор, - но теперь лучше ему ненадолго выйти, потому что сейчас я буду тебя оперировать, Альфред! По глазам Альфреда было видно, что он испугался, - он не привык ни к докторам, ни к операциям. - Я думаю, ему страшновато, - сказал Эмиль. - Может, лучше мне ос- таться с ним? Доктор кивнул головой: - Да, раз уж ты сумел доставить его сюда, то, верно, справишься и с этим. И Эмиль, взяв здоровую руку Альфреда в свою, все время держал ее, по- ка доктор оперировал другую руку. Альфред не издал ни звука. Он не кри- чал и не плакал; плакал только Эмиль, да и то так тихо, что никто этого не услышал. Эмиль смог вернуться домой с Альфредом только накануне Рождества. Уже вся Леннеберга знала тогда о его великом подвиге, и все ликовали. - Этот мальчишка из Каттхульта всегда был нам по душе, - твердили леннебержцы в один голос. - И отчего некоторые бранят его! Все мальчишки - озорники... Эмиль привез маме с папой письмо от доктора, и там, среди всего про- чего, были и такие слова: "Вы можете гордиться своим мальчиком". И мама Эмиля записала в синей тетради: "Боже мой, как это утешело мое бедное матиринское серце, которое так часто сакрушалосъ об Эмиле. И уж я позабочусь о том, штоб все в Ленне- берге узнали про это". Но какие же беспокойные дни пришлось им пережить в Каттхульте! В то ужасное утро, когда обнаружилось, что Эмиль с Альфредом исчезли, папа Эмиля так расстроился, что у него заболел живот и ему пришлось лечь в постель. Он не верил, что когда-нибудь увидит Эмиля в живых. Но потом из Марианнелунда пришли вести, которые успокоили его. Однако боли в животе не затихали, пока Эмиль не вернулся домой и не ворвался в горницу к от- цу. Пусть папа увидит, что он снова дома. Папа взглянул на сына, и глаза его заблестели. - Ты - хороший мальчик, Эмиль, - сказал он. А Эмиль так обрадовался, что у него забилось сердце. Право же, это был один из тех дней, когда он любил своего отца. А мама стояла рядом и расцветала от гордости. - Да, он молодчина, наш Эмиль! - сказала мама, потрепав кудрявые во- лосы сына. Папа лежал, прижав к животу горячую крышку от кастрюли. Это смягчало боль. Но теперь крышка остыла, и ее нужно было снова подогреть. - Дай-ка я подогрею, - живо вскочил Эмиль, - я привык ухаживать за больными! Папа одобрительно кивнул головой. - А ты можешь дать мне стакан сока, - сказал он маме Эмиля. Да, теперь ему было хорошо, теперь ему оставалось только лежать, и пусть все ухаживают за ним. Но у мамы были другие дела, и прошло целых полчаса, прежде чем она вспомнила про сок. Она только стала его наливать, как услыхала из горни- цы дикий вопль. Кричал папа Эмиля. Ни секунды не мешкая, мама вбежала в горницу, и в тот самый миг крышка от кастрюли покатилась прямо ей навстречу. Она едва успела отскочить в сторону, но от испуга выплеснула сок, брызнув на крышку. Крышка зашипела. - Горе мое луковое, сколько времени ты грел крышку?! - спросила она Эмиля, который стоял перед ней в полной растерянности. - Я думал, что она должна нагреться почти как утюг, - объяснил Эмиль. Выяснилось, что, пока Эмиль был в кухне и грел на плите крышку, папа задремал. А когда Эмиль вернулся и обнаружил, как мирно спит его папа, он, конечно, не захотел будить его, а осторожно сунул крышку под одеяло и положил ее отцу на живот. Да, неудачно вышло: крышка нагрелась слишком сильно. Мама Эмиля постаралась как могла успокоить мужа. - Ничего-ничего, сейчас принесу мазь от ожогов, - пообещала она. Но папа Эмиля встал с постели. Он сказал, что боится лежать теперь, когда сын вернулся домой. Да и вообще, мол, пора встать и пойти поздоро- ваться с Альфредом. Что касается Альфреда, то он сидел на кухне, очень бледный, с рукой на перевязи, но радостный и довольный, а вокруг него в полном восторге хлопотала Лина. Вместе с Кресой-Майей они начищали медную посуду: все горшки, и мис- ки, и сковородки должны были блестеть и сверкать к Рождеству. Но Лина уже не могла заниматься своим делом. Она суетилась вокруг Альфреда с тряпкой для чистки посуды в одной руке и с миской, где лежала сырная ле- пешка, в другой. Она вела себя так, словно нежданно-негаданно обнаружила в своей кухне золотой слиток. Маленькая Ида не сводила с Альфреда глаз. Она так пристально смотрела на него, будто не знала, в самом ли деле че- ловек, который вернулся домой, их прежний Альфред. Креса-Майя переживала одну из самых великих минут своей жизни. Не закрывая рта, болтала она о заражении крови. Альфред может радоваться, что дело кончилось так, как оно кончилось. - Но ты не очень-то задирай нос, потому что заражение крови порой бы- вает длительным и тяжелым. Глядишь, и снова расхвораешься, когда уже ду- маешь, что здоров. Уж поверь мне, что это так и есть. В тот вечер в Каттхульте было очень уютно. Мама Эмиля достала из кла- довой свежую колбасу, начиненную кашей, и начался настоящий пир. Все вместе - Эмиль, и его мама, и папа, и маленькая Ида, и Альфред, и Лина, и КресаМайя - сидели в красиво убранной кухне, радостные и весе- лые. Да, то был настоящий праздничный вечер со свечами на столе. А кол- баса была отменная - коричневатая, поджаристая. Они ели ее со свежей брусникой. Усерднее всех налегал на колбасу Альфред, хотя ему нелегко было управляться только правой рукой. Лина с любовью смотрела на него, и вдруг ей в голову пришла замечательная мысль. - Послушай-ка, Альфред, раз у тебя нет никакого заражения крови, мы можем пожениться к весне, верно? Альфред испугался так, что даже подскочил и просыпал бруснику на брю- ки. - Этого я не обещаю, - сказал он. - У меня ведь есть еще один большой палец, так что неизвестно, может, и в нем будет заражение крови. - Ну уж нет, - возразил Эмиль, - тогда я закопаю тебя к северу от до- ма, это я обязательно сделаю, потому что везти тебя в Марианнелунд еще раз я не смогу. Креса-Майя сердито поглядела на Эмиля. - С тебя станется, ничего святого для тебя нет, только бы позубоска- лить. Уж я-то знаю, - обиженно сказала она. И вот теперь, когда они сидели при свете рождественских свечей и было так хорошо и даже немного торжественно, мама Эмиля вытащила из кармана передника письмо и прочитала всем то, что доктор написал об Эмиле. "Им не помешает послушать такое письмо", - думала она. После того как письмо было прочитано, все замолчали. Стало тихо, по- тому что они услышали торжественные и красивые слова. Наконец маленькая Ида произнесла: - Это о тебе, Эмиль! Но Эмиль сидел смущенный, не зная, куда деваться. Все смотрели на не- го, а он этого терпеть не мог, поэтому упрямо глядел в окошко. Но и то, что он там увидел, не способствовало бодрости его духа. Он увидел, что снова идет снег, и понял, кому завтра надо рано вставать и убирать его. Он снова принялся за колбасу, начиненную кашей, но ел опустив глаза и иногда лишь быстро поднимал их, чтобы посмотреть, не глядят ли еще на него. На него смотрела только мама. Она не могла оторвать взгляда от своего любимого мальчика. Он был такой славный - розовощекий, кудрявый, с крот- кими голубыми глазами. "Да, он точь-в-точь рождественский ангел", - ду- мала она. А тут еще доктор сказал, что она имеет право гордиться им. - Чудно, - сказала мама Эмиля. - Порой, когда я смотрю на Эмиля, мне кажется, что когданибудь он будет великим человеком! Папа Эмиля явно сомневался в этом. - Каким еще великим? - удивился он. - Да откуда мне знать? Может... председателем муниципалитета или еще кем-нибудь. Лина разразилась непристойным хохотом. - Быть того не может, чтобы председателем муниципалитета стал эдакий озорник! Мама Эмиля строго посмотрела на нее, но, так ничего и не сказав, еще раз сердито обнесла всех по кругу колбасой, начиненной кашей. Эмиль положил себе на тарелку еще кусочек и, медленно посыпая брусни- кой колбасу, начал размышлять над тем, что сказала мама. А вдруг он в самом деле станет председателем муниципалитета, когда вырастет? Может, это не так уж и глупо? Ведь кому-нибудь же надо быть председателем! Затем он стал думать о словах Лины. Если он станет председателем, ко- торый озорничает... какие бы тогда придумать проделки? Налив в стакан молока, он продолжал размышлять... Проделки председа- теля муниципалитета должны быть почище обычных мальчишеских. Их вот так мигом, с ходу, не придумать. Он поднес стакан к губам, чтобы сделать глоток. И в эту самую минуту ему пришла в голову еще одна, понастоящему забавная мысль... И тогда он фыркнул, а молоко разбрызгалось, и, как обычно, досталось папиному жилету. Однако папа Эмиля не очень рассердил- ся: нельзя ведь ругать того, кого так расхвалил доктор и кто совершил удивительный подвиг. Папа Эмиля ограничился лишь тем, что стряхнул с жи- лета молоко и чуть сурово сказал: - Да, сразу видно, кто вернулся домой! - Не надо так говорить, - попросила мама. Папа замолчал и погрузился в размышления о своем сыне и его будущем. - Сомневаюсь, чтоб Эмиль стал председателем муниципалитета, - сказал он под конец. - Но все же из него может получиться дельный парень. Если, конечно, ему суждено остаться живым и здоровым. Мама удовлетворенно кивнула головой: - Да, да! Из него-то непременно получится! - Если этого захочет сам Эмиль! - сказала маленькая Ида. Эмиль плутовски улыбнулся. - Поживем - увидим, - сказал он. - Поживем - увидим! И настал вечер, и настала ночь, и все тихо и мирно уснули. А снег сы- пал и сыпал на Каттхульт, на всю Леннебергу, на весь Смоланд. Да нет же, нет, доктор не взял у Эмиля ни Лукаса, ни Заморыша. Не бойся! * ИДА И ЭМИЛЬ ИЗ ЛЕННЕБЕРГИ! * КАК МАЛЕНЬКОЙ ИДЕ ПРИШЛОСЬ СТАТЬ ПРОКАЗНИЦЕЙ Так вот, на хуторе Каттхульт близ Леннеберги, в Смоланде, жили Эмиль и его маленькая сестренка Ида. Слыхал ты о них когда-нибудь? Если слы- хал, то знаешь, что Эмиль проказничал почти каждый день и за свои про- делки ему приходилось почти каждый день сидеть в столярной. Его папа считал, что благодаря такому наказанию Эмиль отучится проказничать. Хотя бы ради того, чтобы не сидеть в столярной. Но он ошибся. Эмиль считал, что в столярной очень уютно. Он спокойно сидел там и, до тех пор пока его не выпускали на волю, вырезал деревянных старичков. Когда он уже от- сиживал там положенный срок, дверь ему открывала иногда маленькая Ида. Маленькая Ида тоже считала, что в столярной уютно. Ей тоже хотелось ког- да-нибудь посидеть там взаперти. Но для этого надо было сперва что-то натворить, а она, бедняжка, не умела. - Все равно я придумаю какую-нибудь проделку! - сказала она Эмилю. - Озорные проделки не придумывают, они получаются сами собой. А полу- чилась проделка или нет, узнаешь только потом. - Ага, если папа кричит: "Э-э-э-миль!" - значит, это проделка, - ска- зала Ида. - Во-во! - подтвердил Эмиль. - И тогда я сразу же бегу в столярку. Маленькая Ида не понимала, почему на ее долю никогда не выпадает хоть какая-нибудь проделка, в то время как на Эмиля они так и сыплются. Вот она и пошла к Лине - каттхультовской служанке. Ну и расхохоталась же Лина! - Это ты-то хочешь проказничать, ты, такая добрая малышка?! Где уж тебе озорничать! На это только злодеи горазды. Такие, как Эмиль! Ида говорила об этом и с Альфредом - каттхультовским работником. - Я тоже хочу сидеть в столярке! - заявила Ида. - Да, и я тоже! Альфред почесал в затылке. Он охотно помог бы Иде, если бы только мог. Но ему это было не под силу. - А Эмиль разве не может придумать для тебя хоть какую-нибудь ерундо- вую проделку? - спросил он. - Озорные проделки не придумывают, - ответила Ида. - Они сами собой получаются. Да только не у меня... А Эмиль тем временем изобретал все новые проделки, одну за другой. Однажды утром, когда старушка Креса-Майя пришла в Каттхульт, чтобы по- мочь Лине стирать белье, оказалось, что Эмиль выпустил из овечьего заго- на злющего каттхультовского барана, которого звали Шут Гороховый. Кре- са-Майя мигом вскарабкалась на каменную ограду, чтобы этот негодник не забодал ее, да так и осталась стоять там, бедняжка, меж тем как Шут бе- гал внизу и караулил ее. Креса-Майя стала кричать что есть сил и звать на помощь. Но никто ее не услышал. Никто, кроме Эмиля, который в это время собирал за оградой овечьего пастбища лесную землянику. Легкомыс- ленный, как всегда, он не запер за собой калитку. Теперь же он так пос- пешно рванулся к ограде, что ягоды разлетелись из корзинки мелкими брыз- гами во все стороны. Увидев открытую калитку, и Кресу-Майю на каменной ограде, и Шута, караулившего ее внизу, Эмиль сказал самому себе: - Вот это да! Теперь у меня на счету новая проделка! - Так это ты выпустил из загона Шута, злодей ты этакий? - спросила Креса-Майя. - Да, - ответил Эмиль. - Хотя я этого вовсе не хотел. Но не бойся, сейчас я займусь бараном, так что ты сможешь спуститься вниз. Он стал прыгать и орать во все горло и так раздразнил барана, что тот и думать забыл про КресуМайю. Теперь он решил наброситься вместо старуш- ки на Эмиля. Но Эмиль был мальчишка шустрый. Он бросился бежать, а за ним во всю прыть несся Шут. Они промчались через калитку на пастбище. Эмиль впереди, а баран - сзади. Они бежали все дальше и дальше по паст- бищу, так что добежали даже до Аттилантен, глубокой ямы, наполненной во- дой, где обычно Эмиль и Ида пускали свои лодочки из коры. Они называли эту яму "поместье Аттилантен" и всегда играли там очень весело. И вот теперь Эмиль совершил гигантский прыжок - наискосок через яму Аттилантен. Шут ринулся за ним! Подумать только! И он тоже почти переле- тел через яму! Но барану не так повезло, как Эмилю. Со страшным шумом Шут плюхнулся прямо в яму Аттилантен и погрузился в воду по самую боро- ду. Он заблеял, призывая на помощь еще отчаяннее, чем Креса-Майя, но Эмиль сказал ему: - Сам виноват! Я вовсе не собираюсь вытаскивать тебя из лужи, да и вообще мне это не под силу. Хотя он отлично понимал, что Шута надо вытащить из ямы во что бы то ни стало, пока папа не узнал, что произошло. "Если б только привести сюда Альфреда, - подумал он, - никто бы ниче- го не узнал об этом". Он побежал за Альфредом, но на этот раз был достаточно предусмотрите- лен и, покидая овечье пастбище, закрыл за собой калитку. Но не успел он накинуть крючок, как увидел Кресу-Майю. Она по-прежнему стояла на ограде и так злилась, что только пух и перья летели. Когда за тобой гонится злющий баран, на ограду вскарабкаешься мигом. Но спуститься вниз для старушки Кресы-Майи было куда труднее. Она пыталась, да ничего у нее не получалось. - По-твоему, я буду торчать тут, пока солнце не зайдет? - кричала она. - Ступай сейчас же за Альфредом, злодей чертов! - Да, но спрыгнуть-то ты, верно, сможешь и сама? - спросил Эмиль. - А я тебя подхвачу. - Спасибо тебе! - бушевала Креса-Майя. - Лучше уж я буду стоять здесь до тех пор, пока не рухну! Сейчас же ступай за Альфредом, кому сказала! Эмиль так и сделал. Но хуже не бывает: когда он встретил Альфреда, тот был не один. Альфред вместе с папой Эмиля косил траву на Северном лугу. И когда примчался запыхавшийся Эмиль, папа спросил: - Ну что там еще стряслось? Пожар, что ли, где-нибудь? - Не-а, хотя Креса-Майя... - начал было Эмиль, но тут же смолк. И все-таки папа Эмиля очень быстро вытянул из него всю правду и о Кресе-Майе, очутившейся на ограде овечьего пастбища, и о Шуте, рухнувшем в яму Аттилантен. Что тут началось! - Наш драгоценный баран, который стоил двадцать крон! - вопил папа Эмиля. - О, Боже, помоги нам спасти его и... да, Кресу-Майю, само собой, тоже, но это потом. И они пустились бежать, все трое: папа Эмиля, и Эмиль, и Альфред. И пока они мчались на выгон, папа хвалил Эмиля за то, что он так быстро прибежал за помощью. Но тогда еще папа не знал, кто так бездумно оставил калитку открытой. Уже издалека они услыхали, как Креса-Майя и Шут орут благим матом, перекрикивая друг друга. Нет, такую беду никак не сохранить в тайне, на- прасно Эмиль считал, что это возможно. Сама Креса-Майя была не из тех, кто может хранить какие-нибудь тайны. Чтобы вызволить Шута из ямы Аттилантен, потребовалось время. И когда наконец настал черед Кресы-Майи спускаться вниз с ограды, она была уже совершенно измучена. Но ей страшно хотелось поскорее рассказать папе Эмиля о том, кто оставил калитку на овечьем пастбище открытой, несмотря на строжайший запрет. Ведь еще в колыбели Эмилю внушали, что все калитки нужно запирать. Совершенно безмозглый мальчишка! Выслушав обвинения старушки, Эмиль взял свою корзинку с земляникой и тихонько отправился домой, представляя, что сейчас начнется. И в самом деле! Он не ошибся. - Э-э-э-миль! - закричал его папа. Тут Эмиля словно подстегнули. Когда он рванул с места в карьер, зем- ляника снова так и брызнула из корзинки. И весь остаток дня он просидел в столярной, вырезая себе нового деревянного старичка. - А я? Мне так никогда и не попасть в столярку! - печально сказала маленькая Ида. В Каттхульте было множество самых разных животных. И не только овцы и злющий баран; там были поросята и коровы, а также несколько лошадей и великое множество кур. У Эмиля к тому же была собственная курица, кото- рую звали Лотта-Хромоножка. И она неслась лучше, чем все остальные куры, хотя однажды в молодости сломала одну ножку и с тех пор так и осталась хромой. Однажды утром, когда все, кто жил в Каттхульте, сидели на кухне и завтракали, мама Эмиля сказала: - Теперь я просто уверена: Лотта-Хромоножка несется где-то в совер- шенно другом месте, а не в курятнике. - Ишь какая! - воскликнул Эмиль. - Ну да ладно. Мы скоро найдем ее тайник. Пошли, Ида! - Если найдете яйца Лотты-Хромоножки, получите на ужин блины, - поо- бещала мама Эмиля. Эмиль и Ида очень любили блины и тут же помчались к курятнику. - Мне нужно сказать Лотте пару теплых слов! - строго заявил Эмиль. Куры в Каттхульте свободно разгуливали где им вздумается целые дни напролет. И только когда наступал вечер, Лина запирала курятник, чтобы их не украла лиса. И вот сейчас все куры сидели в своих гнездах и собирались класть яй- ца. Некоторые из них уже справились с этим и громко кудахтали, желая возвестить миру о таком великом событии. И только одна Лотта-Хромоножка бродила по холму, роясь в земле хромой лапкой. Понятно, она вовсе и не собиралась садиться в какое-то там гнез- до. - Ах ты, негодная девчонка! - обругал курицу Эмиль. - Где ты кладешь свои яйца? Но Лотта-Хромоножка разгуливала по холму, искала червей и вела себя как-то странно. Казалось, будто она даже никогда и не слышала, что куры должны нести яйца. Время от времени она склоняла головку набок и хитро поглядывала на Эмиля и Иду. Нечего и гадать: совершенно ясно, что, пока они не уйдут, курица даже не подумает сесть ни в какое гнездо. - Ну и вредная же ты хитрюга! - сказал Эмиль. - Да и мы тоже не лыком шиты. Пойдем, Ида, спрячемся за углом курятника. И вот они притаились там, хитрые-прехитрые, хитрее даже, чем могла бы ожидать Лотта-Хромоножка. И лишь иногда Эмиль высовывался из-за угла и тайком подглядывал за курицей. Но она его не замечала, уверенная, что вот теперь-то она нако- нец одна. И вдруг Лотта пустилась наутек - прямо в кусты крыжовника. А кусты были такие высокие, густые, обильно усыпанные ягодами, которые вотвот уже созреют. Лотта-Хромоножка остановилась и опасливо огляделась по сто- ронам. А потом нырнула под кусты. Но следом за ней шли Эмиль с Идой. И только Лотта собралась было по- ложить яйцо в прекрасное гнездо, которое она вырыла себе в кустах, как Эмиль схватил ее. Не помогло ей и то, что она била ногами и кудахтала в знак протеста... - Ах ты, негодная девчонка! Сейчас мы посмотрим, сколько яиц ты снес- ла! - сказал Эмиль. - Считай, Ида! И Ида стала считать. В ямке лежало девятнадцать яиц. Какое счастье, что не больше, ведь Ида умела считать только до двадцати. - Ты что, не понимаешь? Какая ты глупыха! - сказал Эмиль Лотте. - Ведь яйца здесь, на жаре, могут протухнуть! Лотта не спускала глаз с Эмиля. Какие чудесные деньки выпали ей на долю в этой ямке! Но она понимала, что теперь им пришел конец. И Лот- та-Хромоножка успокоилась. Курица-то она была неглупая! - А вдруг все яйца протухли? Подумать только! Тогда я не хотела бы съесть их вместе с блинами! - сказала маленькая Ида. - Разбей одно яйцо и проверь, - посоветовал Эмиль. Он охотно сделал бы это сам, но ведь ему надо было держать Лотту, чтобы она не вырвалась. А Ида взяла яйцо и разбила его о грушевое дерево, росшее совсем ря- дом. Белок с желтком потекли по стволу, и Ида понюхала их. - Нет, это яйцо не было испорчено! Хотя теперь про него так не ска- жешь... Лотта-Хромоножка раскудахталась и подняла страшный шум, ведь ей пора было нестись. И Эмиль догадался об этом. - Ладно, ладно! - успокоил он ее. - А теперь я покажу тебе, где надо класть яйца. Подожди меня здесь, Ида, я скоро вернусь! И Эмиль помчался к курятнику, чтобы скорее посадить Лотту в ее гнез- до. Маленькая Ида осталась одна. Яиц было теперь только восемнадцать. - Вот это вроде протухло, - сказала самой себе Ида, выбирая одно из яиц. Затем, подойдя к грушевому дереву, она и его разбила о ствол. - Ой, фу, как пахнет! - сказала девочка. - Так я и думала! Если бы это яйцо попало в блины - вот был бы ужас! Я бы этого не вынесла! - ска- зала Ида, выбрав новое яйцо из оставшихся семнадцати. Это яйцо пахло неплохо, и оно вполне годилось для блинного теста. - Но теперь уже поздно, - вздохнула Ида. - Зато ни одно тухлое яйцо не попадет в блины - вот что главное! И она выбрала еще одно яйцо из оставшихся шестнадцати... Когда Эмиль вернулся, Ида уже вытирала свои липкие пальчики о перед- ник. - Отгадай, сколько было тухлых? - спросила она. - Всего два! И, немного подумав, чуть мрачно добавила: - Но семнадцать, ясное дело, можно было бы положить в блины. - Что ты натворила?! - спросил Эмиль, увидев яичницу под грушевым де- ревом. Личико Иды так и просияло. - Сдается мне, что я напроказничала! - сказала она. - Ведь это и есть проделка, правда? - Да, наверное, так оно и есть, - согласился Эмиль. - А я этого и не знала! - сказала Ида. - Твоя правда, Эмиль, озорные проделки получаются сами собой. И тут как раз появился папа Эмиля. Ему нужно было наведаться в сви- нарник, и он пошел кратчайшим путем, мимо кустов крыжовника. Но при виде грушевого дерева он внезапно остановился как вкопанный и заорал: - Что это? Во имя всех святых - что я вижу?! - Яичницу! - ответил Эмиль. - Э-э-э-миль! - завопил папа. И тут Эмиль кинулся бежать во всю прыть - прямо в столярную. А папа отправился следом за ним, чтобы заложить дверь на засов. А маленькая Ида, оставшись одна возле яичной лужи, горько заплакала. - Никогда не попасть мне в столярку! - всхлипывала она. Однако в тот вечер в Каттхульте блины всетаки напекли. Потому что у мамы Эмиля хранилось в кладовке много яиц. - Почему ты не сказал, что все это натворила я? - спросила маленькая Ида, когда пришла отпереть дверь Эмилю. - Вот еще! А зачем? Ведь никто не спрашивал, чья это работа. А мне ведь проделкой больше, проделкой меньше - все едино! Но когда они все вместе сидели вокруг кухонного стола и ели дивные блины, маленькая Ида сказала: - Папа, а это вовсе не Эмиль разбил яйца. Это сделала я! Папа тут же уронил ломтик блина, который как раз собирался отправить в рот. - Ты, Ида?! - удивленно воскликнул он и расхохотался. - Как, и ты, малышка, принялась проказничать? Ну-ка ешь свой блин, и забудем об этом! - Нет, мне это не по душе! - строго сказала мама Эмиля. - Надо разоб- раться! Тут папа Эмиля чуточку смутился. - Надо, ясное дело, надо! Для начала я должен попросить у тебя проще- ния, Эмиль, - сказал он. Потому что не такой он был плохой человек, чтобы не признаться, если совершал ошибку. - Ведь ты простишь меня, Эмиль? Ну что тебе - жалко? - Ладно! - отозвался Эмиль. - Но послушай-ка! Почему ты ничего не сказал? - спросил Эмиля его па- па. - Вот еще! А зачем? Нечего по пустякам шум подымать! - И мне тоже это не по душе, - вмешался Альфред и подмигнул Эмилю. - И вообще, ведь ты скоро снова напроказничаешь, - решила Лина. - Так что в столярке ты отсидел не зря... - Не встревай в эти дела, Лина! - оборвала ее мама Эмиля. - Завтра, - заявила вдруг маленькая Ида, - тебе, Эмиль, незачем озор- ничать снова. Потому что завтра в столярке буду сидеть я! ПРОДЕЛКА ЭМИЛЯ N 325 Каттхульт близ Леннеберги, где жил тот самый Эмиль, был просто чудес- ной маленькой усадьбой. Всем жилось там привольно: и Эмилю, и его ма- ленькой сестренке Иде, и его маме, и его папе. Да, там хорошо было даже Альфреду и Лине, каттхультовским работнику и служанке. - Хотя и у нас случаются беды, ясное дело, - сказала однажды Лина. - Этот вечный снег зимой, и эти вечные мухи летом! Да еще Эмиль, который проказничает и летом и зимой. Да, ясное дело, бед здесь хватает! Но тут мама Эмиля строго взглянула на Лину. О проделках Эмиля она и слушать не желала. Право, Эмиль и без того огорчал ее, а тут еще Лина надоедает. Но что правда, то правда - мух в усадьбе хватало. И до чего ж они были любопытные! Особенно когда в Каттхульте наступало время еды и все собирались вокруг обеденного стола, чтобы съесть свою тарелку добро- го мясного супа или что-нибудь еще. Миг - и мухи уже тут как тут! Рассе- лись по столу и тоже желают обедать вместе со всеми. Только к вечеру устраиваются они на ночлег на потолке кухни. И наби- ваются, как сельди в бочку, в потолочные щели. О, как мама Эмиля ненави- дела мух! - Несчастные вы черти летучие, в гроб вы меня вгоните! - сказала она. - Надо бы мне купить клейкую бумагу-мухоловку. Папа Эмиля так испугался ее слов, что даже подпрыгнул. Клейкая бума- га-липучка стоила 10 эре один листок. Подумать только! Неужто мама Эмиля на самом деле вбила себе в голову, что ей нужны такие листки? - Ну уж нет, спасибочки! - съязвил он. - Обойдемся нашей мухолов- кой-сачком. Папа был в таком ужасе от грозящей траты денег, что в этот вечер сам стал выгонять из кухни мух; обычно это делала Лина. В одной рубашке, держа в руках мухоловку, развевающуюся над его головой, он бегал по кух- не, пугая несчастных мух, которые расселись на потолке и как раз собра- лись спать. На дровяном же ларе сидели страшно довольные Эмиль с Идой и смотрели во все глаза на папу. Ну и веселое представление он устроил! Мама тоже смотрела на папу, но вид у нее был невеселый. Почему ей нельзя купить липучки? Ведь все женщины в Леннеберге уже обзавелись ими, купили себе сколько надо! Папа Эмиля, увидев ее угрюмое лицо, приостановил на миг свои прыжки. - До чего ж ты все-таки чудная. Альма! - сказал он. - Вынь да положь тебе сейчас же все самое дорогое да модное! Счастье, что в этом доме есть хоть один человек, у которого хватает смекалки беречь денежки! А потом добавил как бы в шутку: - Более ловкого и более дешевого ловца мух, нежели нижеподписавшийся Антон Свенссон, тебе никогда не найти! Ты посмотри, как замечательно я это делаю! Он помчался по кухне, размахивая мухоловкой, так что испуганные нас- мерть мухи, жужжа, разлетелись во все стороны. Ясное дело, несколько мух попалось в мухоловку, но не очень много. Мама Эмиля, презрительно фырк- нув, вышла из кухни и уселась на крыльцо сеней, чтобы остыть. Такой спектакль она больше смотреть не желала! Папа между тем носился по кухне со своей мухоловкой и не сдавался до тех пор, пока не ударился большим пальцем о дровяной ларь. Тогда-то ему и расхотелось ловить мух. - Гм, а кстати, пора нам ложиться спать! - сказал он. - Самое время! Мухи думали абсолютно то же самое и спокойно расселись снова по своим местам в щелях потолка. И все-таки папа твердо решил: липучек в его доме не будет! Мама Эмиля каждый день ахала да охала из-за мух, но не думайте, что это его трога- ло. - Ну тебя с твоими липучками! - говорил он маме. - Начни только швы- ряться деньгами и покупать что попало, - этак мы по миру пойдем! И кон- чится все для нас нищенским посохом! Нищенским посохом! Ничего ужасней этого Эмиль в жизни своей не слы- хал! Нищенский посох - это, наверно, палка, на которую опирались обни- щавшие люди в прежние времена, когда они таскались по всей округе и поп- рошайничали. Подумать только, а что, если в один прекрасный день он уви- дит, как его мама и папа с посохом в руках бродят по усадьбам в Ленне- берге, выпрашивая кусок хлеба? Да, в таком случае ему и маленькой Иде тоже придется, конечно, нищенствовать вместе с ними! А все из-за того, что мама растратила их деньги на липучки! Эмиль стал подготавливать маленькую Иду к тому, что их ожидает. - Но я смогу вырезать тебе маленький нищенский посох! - сказал он ей в утешение. Ида громко заревела. Ясно, что она не хотела никаких нищенских посо- хов, и Эмилю стало ее жалко. - Не плачь, - сказал он. - Я уж как-нибудь все улажу! Эмиль долго не спал в тот вечер и без конца раздумывал. - Уж кто горазд на выдумки, так это Эмиль! Такого головастого и хит- рющего парня во всем мире не найдешь! - говаривал обычно Альфред, и это была истинная правда. И вот теперь Эмиль лежал в своей кроватке и думал изо всех сил - так, что у него раскалывалась голова. "Во-первых, жалко маму, ведь ей так и не видать этих липучек. Во-вто- рых, она все равно их купит рано или поздно, уж я-то знаю. И тогда будет жалко папу, которому придется побираться с нищенским посохом в руках. Но, - подумал он, - если все равно придется побираться, то ведь мне луч- ше было б, к примеру, взяться за нищенский посох уже теперь и выклянчить денег, чтобы купить липучки до того, как мы обнищаем. Да, смотри-ка, стоит только пораскинуть мозгами, как все устраивается. Так я и знал! " На другой день Эмиль забрался в заросли орешника на коровьем выгоне и принес оттуда подходящую ветку. Из нее он вырезал себе в столярной один из самых красивых на свете нищенских посохов. Вообще-то Эмиль умел обра- щаться с поделочным ножом так, что любо-дорого смотреть! Да, потому что после каждой озорной проделки он вырезал одного деревянного человечка за другим. У него на полке в столярной скопилось их уже 324. Вот и нищенс- кий посох был сработан рукой мастера - сразу видно. Эмиль украсил весь посох разными вензелями и тонкими завитушками, а как раз посреди завиту- шек он вырезал так красиво: "НИЩЕНСКИЙ ПОСОХ ЭМИЛЯ СВЕНССОНА". Попрошай- ничать с таким посохом - одно удовольствие. Но, конечно, все в Леннеберге знали Эмиля как облупленного - все его выходки и проделки. Поэтому он понимал, что ни один человек во всем при- ходе ему и гроша ломаного не даст. "Но вот если они не узнают меня, тогда, может... - думал он. - Мне надо чуточку измениться!.. " На другой день было воскресенье, и Эмиль решил, что вот сегодня все и произойдет. Его мама, и папа, и маленькая Ида поехали в церковь, Альфред спал в людской, а Лина сидела на крыльце и настырно распевала во все горло, чтобы заставить его проснуться: Зачем завлек мое младое сердце, Зачем меня заставил полюбить? Зачем меня ты разлюбил так быстро, Зачем, зачем покинул ты меня? А Эмиль тем временем оставался один в горнице. Он сразу же начал пе- реодеваться, чтобы превратиться в нищего ребенка. Это ему прекрасно уда- лось. Он сам чуть не заплакал, когда увидел себя в зеркале в отцовской шляпе с широкими, опущенными вниз полями, прикрывавшими ему глаза, и в старом отцовском пиджаке, волочившемся чуть ли не по полу. Из-под пиджа- ка высовывались голые грязные мальчишеские ноги. И таким же черным от сажи было его лицо, словно у него в разнесчастной его бедности не хвата- ло средств даже на то, чтобы купить мыло и умыться. Такого душераздираю- ще нищего ребенка в Леннеберге никогда прежде не видывали, уж это точно, и Эмиль сказал осуждающе: - Тот, кто не подаст мне такую милостыню, чтоб ее хватило хотя бы на одну липучку, тот - просто скотина, да еще к тому же и бессердечная! Но разве можно надеяться на этих скупердяев из Леннеберги? И Эмиль надумал начать с пасторской усадьбы. Он точно знал, что жена пастора до- ма. Пастор был в это время в церкви и читал проповедь, а его домочадцы тоже должны были отправиться туда, хотят они того или нет. Но все в при- ходе, и Эмиль в том числе, знали, что жена пастора с места двинуться не может, так как у нее болит нога. "Она добрая и к тому же еще плоховато видит, - подумал Эмиль. - Ника- кого риска, что она меня узнает". В это прекрасное воскресное утро жена пастора сидела под высокой ря- биной на пасторском дворе и скучала. Ее больная нога лежала на скамееч- ке, а рядом, на маленьком столике, стояли сок и булочки. Она страшно ус- тала сидеть без дела. И поэтому очень оживилась, увидев маленького маль- чика, который как раз входил в калитку с нищенским посохом в руках. Ах, как ужасно живется этим несчастным нищим детям! И как они одеты! К этому ребенку надо быть подобрее! Эмиль остановился на почтительном расстоянии от пасторши и запел: Я нищ и гол, я бос и наг, Но весел я всегда... Это была прекрасная и благочестивая песня, которую Эмиль выучил в воскресной школе. И когда он спел ее целиком, у жены пастора в глазах стояли слезы. - Подойди ко мне, дружок, - сказала она. - Тебе в самом деле живется так трудно? - Да, могу поклясться! - ответил Эмиль. - Дома у вас, верно, нищета? Есть ли у вас какая-нибудь еда? Эмиль покачал головой. - Не-а... большей частью мухи! - Вы едите мух?! - в ужасе вскричала пасторша. - Не-а... пока еще нет, - чистосердечно признался Эмиль. - Но, может, и придется еще их есть! Раньше ему это и в голову не приходило, но Эмиль с необычайной лег- костью мог внушить себе любую дурость. И в самом деле, кто знает, что приходится есть несчастному нищему ребенку?! Теперь и у Эмиля на глазах выступили слезы. "Этот мальчишка битком набит всякими выдумками и дурацкими проделка- ми!" - не раз говаривала Лина. И она была права. Потому что в эту мину- ту, стоя на пасторском дворе, Эмиль совершенно явственно ощущал себя несчастным нищим ребенком, которому вскоре придется есть мух. И от одной мысли об этом он громко заревел. - Милое, дорогое дитя! - сказала пасторша, и не успел Эмиль досыта нареветься, как она сунула ему в кулачок двухкроновую монету. Две кроны! Это же целых двадцать липучек! Теперь-то он мог выбросить нищенский посох! И он тут же отшвырнул его прочь. По доброте сердечной пасторша также предложила Эмилю сок и булочки - на дорожку, как говорят. - Вкусно? - спросила она. - Куда лучше, чем мухи, это уж точно! - ответил Эмиль. Назавтра он отправился в леннебергскую лавку и накупил целых двадцать липучек. На обратном пути он от радости весело подпрыгивал на бегу. Ка- кая гигантская неожиданность для мамы с папой, и уж ничуть не меньше для мух! Везло ему, этому Эмилю! Как раз в тот самый день родители его были приглашены на пир в другом конце прихода и должны были вернуться домой только поздно вечером. "Ну, теперь-то я успею! - подумал Эмиль. - Только сперва надо, чтобы все эти типы заснули. Ну, Лина, да Ида, да еще целый рой мух! " К счастью, все они были уже по-вечернему сонными. Вскоре на своем ку- хонном диване уснула Лина, в своей кроватке в детской - маленькая Ида, а в своих щелях на потолке - мухи. Тут Эмиль принялся за работу. В кухне была тьма кромешная, но он за- жег керосиновую лампу над столом. Лина храпела во сне и ничего не заме- чала. Так что Эмиль мог спокойно заниматься чем ему вздумается. Сначала он натянул целую сеть веревок по всей кухне на достаточной высоте, а потом растеребил свой богатейший запас липучек. "Что и говорить, клейкая работенка да липкая, - подумал он, доставая липучки из тесных коробочек и развешивая их на веревках. - А вообще - это пустяки, лишь бы все получилось так, как я задумал". Так все и получилось на самом деле. Когда Эмиль управился со своей работой, вся кухня напоминала колонный зал, где колоннами были свившиеся липучки. Да, да, здесь стало куда лучше, чем в любой другой кухне в Лен- неберге, где висела всего-навсего одна жалкая липучка, которой ловили мух! Ну теперь-то уж каттхультовские мухи все до единой будут обмануты сразу, одним махом. Когда мухи проснутся завтра рано утром, они по прос- тоте своей подумают, что все это бурое, клейкое, развешанное на длинных веревках по всей кухне, - гигантский завтрак, который приготовили только для них. И не успеют они сообразить, какие они дуры, как все до единой будут беспощадно пригвождены к липучкам. "Ясное дело, их даже немножко жалко, - думал Эмиль, - но ведь никто не звал их в Каттхульт, так что пусть пеняют на себя". И Эмиль ликовал, представляя, как обрадуется ма- ма. Папа, верно, тоже будет доволен, раз у них в Каттхульте теперь столько липучек, да еще совершенно бесплатно. Ведь он не заплатил за них ни одного эре, да и по миру с нищенским посохом ему идти тоже не придет- ся. Эмиль погасил лампу и лег в постель, радостный, в предвкушении нового дня. Завтра, рано утром, когда его мама и папа выйдут на кухню выпить чашечку кофе, над Каттхультом разнесутся ликующие крики, уж это точно! Да, тут на самом деле послышались крики, и это глубокой темной ночью! Но крики эти вовсе не были ликующими. Сначала раздался такой страшный вопль, что дом содрогнулся. Это произошло в тот миг, когда папа Эмиля запутался в первой же клейкой ленте, на которую наткнулся. А потом раз- дался еще более ужасающий вопль, когда он, пытаясь сорвать с себя первую клейкую ленту, почувствовал, как вторая, словно змея, обвила его шею. Затем послышались душераздирающие крики мамы Эмиля и Лины, когда они рванулись к папе, чтобы помочь ему, а вместо этого липучки приклеились к их волосам, залепили им глаза и заодно еще разные другие места. И тогда громко, на весь дом, перекрывая жалобные возгласы женщин, раздался дикий крик папы: - Э-э-э-миль! Ну, а что было с Эмилем? Он уже спал! И вообще вскоре на катт- хультовской кухне воцарилась тишина. Ведь вся эта троица, которая сража- лась там в темноте с клейкими лентами, теперь окончательно запуталась в них и уже больше не кричала. Папа, мама и Лина молча и ожесточенно боро- лись за то, чтобы высвободиться из липких пут. - Ну кому бы пришло в голову, что они вздумают сунуться на кухню пос- реди ночи! - возмущался Эмиль. Это было, когда он на другой день рассказывал обо всем Альфреду. Эмиль как раз вернулся домой из пасторской усадьбы, куда отвел его за руку отец, чтобы он вернул обратно две кроны и попросил прощения за то, что обманул пасторшу. - Но разве вы, фру пасторша, не могли вычислить, что это непременно должен был быть только Эмиль и никто другой? - спросил папа Эмиля. - Нет, мы поняли это лишь когда нашли нищенский посох, - ответила пасторша - эта добрая душа - и ласково улыбнулась. - Хочешь получить свой посох обратно? - спросил Эмиля пастор. Но мальчик покачал головой. - Тогда мы сохраним эту безделицу на память о тебе, - сказал пастор и тоже ласково улыбнулся. К тому времени, когда Эмиль с папой вернулись домой, мама сожгла все клейкие ленты до одной. А все каттхультовские мухи по-прежнему радостно и назойливо жужжали у нее под носом: ни одна из них ничуть не пострада- ла. - Ты прав, Антон, - призналась мама Эмиля. - Не надо было нам никаких липучек. Вообще-то, если разобраться, то именно так и мучают животных. Да, уж я-то знаю, каково это, когда накрепко приклеиваешься к липучке. Но вот в Каттхульте настало время обеда. Все собрались вокруг стола, и мухи тоже. Эмиль с огромным аппетитом уплетал брюквенное пюре, а остаток дня просидел в столярной, вырезая своего триста двадцать пятого деревянного старичка. Один день сменялся другим, лето кончилось, и наконец настала зима. Мухи исчезли. Но Эмиль остался и со свежими силами совершал все новые и новые проделки. Недаром говорила Лина: - Что летом, что зимой у нашего Эмиля на уме одни проказы! "НЕЧЕГО ЖАДНИЧАТЬ!" - ЗАЯВИЛ ЭМИЛЬ ИЗ ЛЕННЕБЕРГИ На хуторе Каттхульт в Леннеберге, где жил тот самый Эмиль - ну да, ты знаешь его, - в воскресенье после Рождества был пир, и приглашены были все жители Леннеберги - от мала до велика. Матушка Альма, мама Эмиля, славилась своими вкусными блюдами. Даже пастор и пасторша охотно бывали на пирах в Каттхульте. Не говоря уж об учительнице, которая была просто сверхсчастлива, когда вместе со всеми пригласили и ее. Ведь это куда ве- селее, чем сидеть одной в школе длинным воскресным снежным днем. Да, снега в тот день выпало много. Альфред, каттхультовский работник, все утро проездил на снегоочистителе, а Лина, служанка в Каттхульте, тщательно вымела крыльцо сеней, чтобы в башмаки гостей не набилось слиш- ком много снега. Услыхав звон колокольчиков, Эмиль и его маленькая сестренка Ида бро- сились к окну кухни. Уже начали подъезжать на своих санях гости. Только учительница прикатила на финских санках, потому что у нее не было ни собственных саней, ни лошади. Но она все же радовалась, как жаворонок, это было видно издалека. - Сдается мне, будет весело, - сказала маленькая Ида. Ее папа, который как раз выходил навстречу гостям, проходя мимо, пог- ладил ее по головке. - Да, будем надеяться, - сказал он. - Еще бы не весело, ведь все эти пиры влетают нам в копеечку! - В копеечку! Ничего не поделаешь, - сказала мама Эмиля. - Нас ведь всюду приглашают, так что теперь - наш черед. И в самом деле, это был веселый, хотя и не совсем обычный пир. И во многом - благодаря учительнице. Она была молодая, жизнерадостная и страх до чего находчивая. И когда все выпили по чашечке кофе, с которого начи- нался пир, и не знали, чем можно бы еще заняться в ожидании, пока пода- дут еду, учительница сказала: - Пойдемте на двор, поиграем немного в снежки. Такой дурости, да еще на пиру, в Леннеберге никогда и не слыхивали. Все удивленно посмотрели друг на друга, а папа Эмиля сказал: - Поиграть в снежки? Это что еще за дурацкая затея? Но Эмиль тут же выбежал из дому и ринулся прямо в снег. Вот это жизнь так жизнь, эх! За ним длинной вереницей выбежали все дети, которые были на пиру, - тоже очень оживившиеся. А учительница, в плаще и галошах, от- важная и дерзкая, как полководец, уже стояла в дверях, готовая выйти во двор. - А что, никто из родителей не желает пойти с нами? - поинтересова- лась она. - Мы, верно, еще не совсем чокнутые, - ответил папа Эмиля. Но Лина была достаточно чокнутая и готова на все. Она тайком выбра- лась из дома, когда никто не видел, и с сияющими глазами кинулась играть в снежки. И как раз тогда, когда всего нужнее была на кухне. Матушка Альма за голову схватилась, увидев, как Лина, утопая в снегу, надрываясь от хохота, в каком-то дичайшем угаре расшвыривает во все сто- роны снежки. Никогда еще ни одна служанка не вела себя так на пиру в Леннеберге. - Антон, - сказала мама Эмиля мужу. - Сейчас же пойди и приведи Лину. Ей надо нарезать хлеб, а не играть в снежки. Папа Эмиля, ворча, натянул сапоги. Разве можно допустить такое безоб- разие, когда сам Антон Свенссон, церковный служка, устраивает пир! И он тоже вышел на заснеженный двор. Уже начало смеркаться, а легкий снежок все продолжать падать. Никто не обратил на папу Эмиля ни малейше- го внимания. Все только горланили и смеялись. А хуже всех вела себя Ли- на. Ну и, понятно, Эмиль. Он швырялся снегом во все стороны, так что ка- залось, будто вьюга метет. Внезапно он так сильно и метко запустил снеж- ком в окошко овчарни, что раздался страшный звон: стекло разлетелось на мелкие осколки. - Э-э-э-миль! - закричал тут же его папа. Но Эмиль ничего не видел и не слышал. И тут вдруг папа тоже получил сильный и меткий удар. Это невозможно себе даже представить: снежок попал прямо в разинутый рот папы Эмиля. А Эмиль этого даже не заметил. До чего же жалко было церковного служку из Каттхульта! Он не мог больше кричать на Эмиля и не мог призвать к ответу Лину, хотя и то, и другое было крайне необходимо. Единственное, что мог выдавить из себя папа, было: - Эх-эх-эх! Что ему, бедняге, делать? Учительница заметила его, когда он промчал- ся мимо нее, и радостно закричала: - Ой, как хорошо! Батюшка Антон тоже хочет поиграть с нами в снежки?! Тогда совершенно обезумевший папа Эмиля быстро юркнул в столярную и там попытался вытащить снежок изо рта. Но ничего не получилось! Снежок застрял во рту, как пушечное ядро. Снежки-то Эмиль лепил крепкие! "Ладно, буду стоять здесь как чучело, пока он не растает", - подумал папа Эмиля, кипя от злости. Но в это время мимо пробегал в снежной круговерти Эмиль, и он заметил вдруг отца. - А, папа! Почему ты тут стоишь? - спросил Эмиль. - Эх-эх-эх, - прокряхтел его папа. - Что с тобой? - удивился Эмиль. - Ты никак заболел? Тут папа Эмиля, схватив сынишку за воротник, швырнул его в столярную. И, издав последний кровожадный вопль: "Эх-эх-эх!" - он заложил дверь на засов, оставив Эмиля один на один с самим собой - осознавать, что натво- рил он на этот раз. Папа же Эмиля, окончательно измученный залетевшим ему в рот снежком и нуждаясь хоть в какой-нибудь помощи и утешении, пробрался окольным путем на кухню. Мама Эмиля стояла у плиты среди котелков и сковородок и готовила соус для телячьего жаркого. А услыхав, что дверь за ее спиной отворилась, она, конечно же, решила, что явилась Лина. Она повернула голову, чтобы сказать служанке пару теплых слов. Но на пороге стояла вовсе не Лина. Угадай, закричала ли мама Эмиля от ужаса, увидев в дверях привидение? Да, ясное дело, это было привидение, с вытаращенными глазами и разинутой пастью, в которой светилось что-то страшно белое! О, как безумно стонало это привидение: - Эх-эх-эх! Мама Эмиля испугалась так, что вся тоже побелела. Но потом-то она увидела, кто это! Это был ее Антон, и никто иной! Он беспомощно тыкал пальцем в то, что торчало у него во рту. И когда мама Эмиля поняла, что это - снежок, она разразилась диким хохотом. - Старый ты дурень! Играть в снежки, как мальчишка! Совсем, что ли, рехнулся? Но в ответ раздалось лишь "Эх-эх-эх! ", звучавшее с такой угрозой, что она не решилась больше вымолвить ни слова. Между тем Эмиль сидел в столярной. Там было уже довольно темно, и он не мог вырезать деревянного старичка, как он обычно делал после очеред- ной проделки. "Ничего, я вырежу его завтра!" - подумал он. Эмиль оглядел всех своих старичков, которые теснились на полке. Их было теперь уже несколько сотен, а новые появлялись один за другим по мере того, как Эмиль совершал свои новые проделки. Были такие люди, которые охотно купили бы некоторых его старичков. Например, пастор. А одна богатая дама из Виммербю пыталась выторговать всю его коллекцию. Но Эмиль не желал ничего продавать. К тому же Альфред советовал ему сохранить своих старичков, пока Эмиль не станет взрослым. - Подаришь их своим детям, если у тебя будут хоть какие ни на есть, - посоветовал Альфред. - Ясное дело, будут, это точно, - заверил его Эмиль. Теперь, сидя в столярной, он страшно радовался своим старичкам. Но вдруг неожиданно явилась маленькая Ида и выпустила его на свободу. - Пора обедать, - сказала маленькая Ида. Да, и вправду, пора обедать! Пора наесться до посинения. Сначала гос- тей ожидал огромный шведский стол со множеством сортов селедки и колбас, солений и варений, и омлетов, и прочих лакомых блюд. Затем телячье жар- кое с картофелем и сливочным соусом, а под конец сырная лепешка с вишне- вым вареньем и взбитыми сливками. Первой на всех пирах накладывала себе еду жена пастора. Так поступила она и на этот раз. А затем уже другие леннебержцы налетели на стол, как стая голодных ворон. Все ели и ели без конца, ели так, что можно было задохнуться или лоп- нуть. А потом они просто сидели за столом, отяжелевшие и неподвижные, почти не в состоянии разговаривать друг с Другом. Однако учительнице это было не по душе. Теперь ей захотелось, чтобы все играли в разные игры. - И никому не удастся улизнуть! - заявила она. - Все должны участво- вать в игре! Потому что это хорошо, когда родители играют со своими детьми. Да, это, по правде говоря, просто необходимо, уверяла она. И она в самом деле заставила всех плясать вокруг елки. Даже солидные старики-крестьяне и толстые матушки-крестьянки бегали, согнувшись, вок- руг елки и пели так, что просто гром гремел: Виппен-типпен пек лепешки, Пек лепешки я, Собралась у нас в пекарне Целая семья. Мама Эмиля также отплясывала живо и в свое удовольствие. Потому что раз уж так необходимо играть со своими детьми, она хотела, в самом деле, сделать все, что в ее силах. Папа Эмиля не плясал. Но он стоял там и смотрел на пляшущих, и вид у него был очень довольный. Частично оттого, что он с помощью мамы Эмиля и небольшого количества теплой воды освобо- дился от злосчастного снежка. А частично оттого, что гости его так радо- вались и были так оживлены. Но настоящее веселье было еще впереди. Потому что, когда все напляса- лись вволю, учительница решила, что теперь, пока они отдыхают, им надо играть сидя. Она знает одну такую игру - очень веселую, сказала учи- тельница. Игра называлась: "Поеду в город и раздобуду себе женишка!" А теперь все должны научиться, как играть в эту игру. - Сядь сюда, Лина! - пригласила служанку учительница, показав на стул, поставленный ею посреди горницы. Лина не знала, что из этого получится, но уселась, хихикая, на стул, как ей и велели. И тогда учительница сказала: - Теперь говори: "Поеду в город и раздобуду себе женишка! " Лина еще громче захихикала, но послушно повторила эти слова. И пос- мотрела на Альфреда, сидевшего в углу. Тут Альфред поднялся. - Пожалуй, надо мне сходить на скотный двор, посмотреть, что там и как, - произнес он. И мигом, не успели оглянуться, как он уже скрылся за дверью, да, да! Он боялся, что попадется! И все-таки он и не подозревал, какая это ко- варная игра. Учительница достала откуда-то старую меховую шапку и нахлобучила ее Лине на глаза. Для того, чтобы Лина вообще ничего не видела. - Итак, - сказала учительница, - ты была в городе и раздобыла себе женишка! И она показала пальцем на пастора. Подумать только, как она посмела! - Это он? - спросила учительница. - Откуда мне знать? - отчаянно прыснула со смеху Лина прямо в шапку. - Ты должна сказать "да" или "нет", - рассердилась учительница. - Я буду тыкать пальцем во всех этих господ подряд, и одному из них ты долж- на сказать "да"! Тут она показала пальцем на торпаря из Кроки. - Это он? - спросила учительница. И Лина тотчас же попалась на удочку и в неразумии своем сказала "да". Тогда учительница стащила с нее шапку и сказала, что теперь Лина должна подойти и поцеловать торпаря из Кроки. - Никогда в жизни! - заявила Лина. - Тогда тебе придется заплатить штраф в десять эре, чтобы откупиться, - возразила учительница. - Такая уж это игра! Но папе Эмиля игра пришлась не по вкусу: - Никогда ничего подобного не слышал! - возмутился он. - И это таким вот дурацким фокусам обучают у вас в школе?! Но все, кто был на пиру, сочли игру очень веселой. Теперь абсолютно все до единого желали видеть, как Лина целует торпаря из Кроки. Да, да, ведь у нее не было десятиэровой монетки, чтобы откупиться. - Была не была, - решилась Лина и отпустила поцелуй с такой быстро- той, что он никому не доставил радости, и меньше всех - торпарю из Кро- ки. Но в дальнейшем дело пошло куда лучше. Потому что началось то, что в дальнейшем во все времена стало называться в округе "великий поцелуйный пир в Каттхульте". - Все должны участвовать в игре! - снова заявила учительница, и все целовались и были счастливы. Но когда подошла очередь пастора, папа Эми- ля аж весь затрясся, не слишком ли далеко зашла вся эта игра? А вооб- ще-то пастору выпало на долю поцеловать маму Эмиля. Но он всего-навсего взял ее руку и поцеловал так учтиво и благородно, что мама Эмиля почувствовала себя чуть ли не королевой. А потом меховую шапку нахлобучили на глаза торпарю из Кроки. - Я поехал в город раздобыть себе невесту, - с глубокой надеждой и ожиданием сказал он. Но, стянув с себя шапку и увидев, что ему надо поцеловать пасторшу, он решительно заявил: - Ну уж нет, плачу сколько угодно, только чтоб откупиться! Какие злые слова! Потому что даже самые-пресамые уродливые и чрезмер- но толстые пасторши расстраиваются, если кто-нибудь так говорит. Учительница, конечно, тоже расстроилась, когда торпарь из Кроки так опозорил жену пастора. Но она попыталась сделать вид, что его попытка откупиться пришлась весьма кстати. - Понятно, милый батюшка из Кроки думает о бедняках из богадельни! - нашлась учительница. - Надеюсь, что многие здесь заплатят штраф, и тогда у нас будет немного денег на табачок и кофе для бедняков. Больно дошлая была эта учительница! Но игра продолжалась, и все, особенно молодые парни и девушки, были страшно довольны ею. Под конец настала очередь Эмиля нахлобучить на глаза шапку. - Я поехал в город раздобыть себе невесту! - задорно сказал он. Но когда учительница указала ему на нескольких девочек, а Эмиль только и повторял все время "нет", она взяла да и указала ему на пастор- шу. - Это она? - спросила учительница. - Да, вот эта как раз по мне! - ответил Эмиль. Тут все начали громко хохотать, а когда Эмиль сорвал с себя шапку, он понял - почему. Наверно, они думали: "Это ж надо рехнуться, ему в невес- ты - пасторшу, нет, это слишком! " А вообще-то, может, они думали, что пасторша вообще уже никому в невесты не годится. Наверное, она и сама так думала, поскольку лицо у нее было багрово-красное, а вид такой, буд- то ей стыдно. - Вон оно как... - протянул Эмиль. Он медленно подошел к пасторше и стал прямо перед ней; видно было, что он чуть колеблется. А гости так и покатывались с хохоту, им было жутко смешно. Но никто бы не сказал, что пасторше это пришлось по душе, да и пастору тоже. - Бедный Эмиль! - пожалела мальчика жена пастора. - Разве у тебя нет десяти эре, чтобы откупиться от меня? - Ясное дело, есть! - заявил Эмиль. - Но я и не подумаю откупаться! И мигом вскарабкался на колени к пасторше. Тут все даже икнули от удивления: что это с мальчишкой, никак чокнул- ся? Но Эмиль сидел как ни в чем не бывало. Он ласково посмотрел пасторше в глаза, а потом вдруг обнял ее за шею и крепко поцеловал восемь раз подряд. Тут снова раздался взрыв хохота - еще громче, чем прежде. Но Эмиль спокойно сполз с колен пасторши - он нацеловался всласть. - Нечего жадничать! - заявил он. - Раз у меня теперь есть невеста, значит, есть! Никуда не денется! - Хи-хи-хи! - надрывался торпарь из Кроки, хлопая себя по коленям. Да и все гости до единого хохотали просто неудержимо. Ну уж этот Эмиль, по- думать только, устроить представление с самой пасторшей! Хотя, конечно, получилось страшно весело! Так думали абсолютно все. Но папа Эмиля очень разозлился: ведь никому не дозволено так вести себя у него на пиру! - А ну замолчите! - приказал он. - Нечего смеяться! И положил свою грубую ручищу на головку Эмиля: - А это ты вроде по любви сделал, Эмиль! Ты - хороший мальчик... иногда. - Конечно, он хороший! - поддержала папу Эмиля пасторша. - Самый луч- ший во всей Леннеберге! Лицо Эмиля озарила улыбка. Он так радовался, что готов был подпрыг- нуть до потолка. И вовсе не потому, что его похвалила пасторша. А пото- му, что так сказал о нем его папа. Подумать только, его папа считает, что он - Эмиль - хороший! Подумать только, он считает так, - пусть хоть один раз в жизни! Но настал вечер, было уже поздно. Пир подошел к концу, а пастор затя- нул обычный свой псалом, тот, который всегда пели в Леннеберге, когда пора было разъезжаться по домам. От нас уходит светлый день, К нам не вернется он... - благоговейно запели гости; теперь все они наигрались до изнеможения. И еще на этом самом пиру они придумали пословицу, которая потом дол- гое время повторялась в Леннеберге: ""Нечего жадничать!" - заявил Эмиль, когда целовал пасторшу". Пурга кончилась. И когда сани одни за другими, звеня колокольчиками, спускались вниз с каттхультовских горок, стоял ясный, красивый зимний вечер, а дорога была хорошая и накатанная. Альфред с Эмилем, стоя на ко- нюшенной горке, смотрели, как все гости отправляются в путь, а последни- ми - пастор с пасторшей. - Как-то немного непривычно мне целовать пасторш, - задумчиво произ- нес Эмиль. - Но раз дело сделано - значит, сделано! - Целых восемь раз! - восхитился Альфред. - Разве нужно было столько? Эмиль в раздумье глянул вверх, на звезды. Нынешним вечером они так ярко сияли над Каттхультом! - Кто знает, - сказал он под конец, - может, мне больше никогда в жизни не придется целовать ни одну пасторшу! А надо попробовать все, что только есть на свете! - Да, может статься, так оно и будет, - согласился Альфред. На другое утро Эмиль отправился в столярную, чтобы вырезать деревян- ного старичка, которого не успел сделать вчера вечером. Теперь он при- нялся за работу. И ему показалось, что старичок получился очень хороший. Ну просто вылитая пасторша! Эмиль оглядел своих деревянных старичков. Ведь он так радовался им! И он вспомнил, что сказал ему однажды Альфред. О детях, которые, может, у него когда-нибудь будут. Поэтому он взял обрезок доски среднего размера и гладко-гладко обстругал ее. Затем он крепко прибил ее к стенке над полкой с деревянными старичками. "Она будет висеть тут до скончания мира", - подумал он. И столярным карандашом начертал на доске свою волю: МОИ ДОРОГИЕ ДЕТИ! ЭТИХ СТАРИЧКОВ ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ СЕБЕ НА ПАМЯТЬ О ВАШЕМ ОТЦЕ ЭМИЛЕ СВЕНССОНЕ. КАТТХУЛЬТ, ЛЕННЕБЕРГА. ПРИМЕЧАНИЯ 1. Муниципалитет - выборный орган местного самоуправления. 2. Крона - денежная единица в Швеции и некоторых других странах. 3. Пальты - шведское национальное блюдо. 4. Эре (швед.) - мелкая монета, грош. 5. Фрекен (швед.) - барышня, девушка. 6. Фру (швед.) - госпожа. 7. Резак (спец.) - нож для резьбы по дереву. 8. Викинг - древнескандинавский воин, морской разбойник. 9. Шоттис - шведский народный танец. 10. Рождество отмечается в Швеции 25 декабря. 11. Карда (нем.) - щетка с рядами стальных игл. Употребляется для расчесывания шерсти, хлопковых волокон и для очистки их от сорных приме- сей. 12. Помпа - насос. 13. "Жизнь животных" (1863 - 1869) - книга известного немецкого зоо- лога Альфреда Брема (1829 - 1884). 14. Катехизис - начальный курс христианского богословия, написанный в форме вопросов и ответов. 15. Куща - здесь: сень, зелень. 16. Тор - бог грома, Фрейя - богиня любви. 17. Миля - путевая мера длины, различная в разных государствах. Шведская миля - 10 км.

    прожллжения страница 1 2 3 4 5 6 7
    .


    здесь самое интерестно
    взлом почты mail
    Цена deti.oracoll.ru Счетчик тИЦ и PR Яндекс.Метрика